Неточные совпадения
Павла о спасении благодатию, а не делами и заслугами [Также и в повседневных
молитвах, вечерних и утренних, мы молимся такими словами: «и раки, Спасе, спаси мя по благодати, молю Тя: аще бо от дел спасеши мя, несть се благодать и дар, но
долг паче… но или хощу, спаси мя, или не хощу, Христе Спасе мой, предвари скоро, скоро погибох» (мол. утр.).
Старушка, бабушка моя,
На креслах опершись, стояла,
Молитву шепотом творя,
И четки всё перебирала;
В дверях знакомая семья
Дворовых лиц мольбе внимала,
И в землю кланялись они,
Прося у бога
долги дни.
Вот и передняя, потом большая комната с какими-то столами посредине, а вот и сама Надя, вся в черном, бледная, со строгим взглядом… Она узнала отца и с радостным криком повисла у него на шее. Наступила
долгая пауза, мучительно счастливая для всех действующих лиц, Нагибин потихоньку плакал в холодных сенях, творя про себя
молитву и торопливо вытирая бумажным платком катившиеся по лицу слезы.
— Так ведь это в притче сказано, — возразил Дмитрий Петрович. — А в повелении Христовом, в
молитве Господней что сказано? «И остави нам
долги наши, яко же и мы оставляем должником нашим».
И вдруг не сонное видение, не образ, зримый только духом, а как есть человек во плоти, полный жизни, явился перед нею… Смутилась старица… Насмеялся враг рода человеческого над ее подвигами и богомыслием!.. Для чего ж были
долгие годы душевной борьбы, к чему послужили всякого рода лишения, суровый пост, измождение плоти, слезная, умная
молитва?.. Неужели все напрасно?.. Минута одна, и как вихрем свеяны двадцатипятилетние труды,
молитвы, воздыхания, все, все…
Когда же приспело время ее, внял наконец Господь их
молитвам и послал им сына, и стал Максим Иванович, еще в первый раз с тех пор, светел; много милостыни роздал, много
долгов простил, на крестины созвал весь город.
Большой монастырский колокол гудел и заливался, призывая сестер безмятежного пристанища к вечерней
молитве и
долгому, праздничному всенощному бдению.
— Что это, матушка! опять за свои книжечки по ночам берешься? Видно таки хочется ослепнуть, — заворчала на Лизу старуха, окончив свою
долгую вечернюю
молитву. — Спать не хочешь, — продолжала она, — так хоть бы подруги-то постыдилась! В кои-то веки она к тебе приехала, а ты при ней чтением занимаешься.
Проводив накануне сына за границу, удалив его от опасности, оградив от неизбежного, по ее мнению, падения и позора, словом — исполнив
долг матери, княгиня поехала к обедне, дабы сосредоточиться в
молитве и достигнуть забвения происшедшего и найти силы для хладнокровного, беспристрастного осуждения виновной; но в благоговейной обстановке храма ее не покидало воспоминание ряда безобразных картин пережитого.
— Они хорошо и сделали, что не заставляли меня! — произнес, гордо подняв свое лицо, Марфин. — Я действую не из собственных неудовольствий и выгод! Меня на волос чиновники не затрогивали, а когда бы затронули, так я и не стал бы так поступать, памятуя слова великой
молитвы: «Остави нам
долги наши, яко же и мы оставляем должником нашим», но я всюду видел, слышал, как они поступают с другими, а потому пусть уж не посетуют!
Младая кровь играет;
Смиряй себя
молитвой и постом,
И сны твои видений легких будут
Исполнены. Доныне — если я,
Невольною дремотой обессилен,
Не сотворю
молитвы долгой к ночи —
Мой старый сон не тих, и не безгрешен,
Мне чудятся то шумные пиры,
То ратный стан, то схватки боевые,
Безумные потехи юных лет!
После
долгой вечерней
молитвы мы поднялись в четвертый этаж и вошли в дортуар.
Тоненькая, хрупкая, стоя в воде, с бледным вдохновенно-покорным личиком, готовая умереть каждую минуту, Дуня, белокурая и кроткая, казалась ангелом, явившимся напомнить гибнувшим девушкам о последнем
долге земли. Чистый детский голосок с трогательной покорностью читал
молитву, а кроткое лицо с выражением готовности умереть каждую минуту больше всяких слов утешений благотворно подействовало на ее подруг.
— Дети, на
молитву! Резкий голос Павлы Артемьевны звучит как-то по-особенному сегодня; торжественно, решительно и многозначительно в одно и то же время. В душном, спертом воздухе длинной, но узкой спальни словно нависла какая-то темная грозовая туча. Как перед бурей. Торжествующие глаза надзирательницы вскользь пробежали острым взглядом по становившимся в пары воспитанницам и продержались несколько
дольше и значительнее на личике Наташи.
Торопливо протирая сонные глазенки, вскакивал он при первом движении матери в полуночи; стоя на коленях, лепетал он за нею слова вдохновенных
молитв Сирина, Дамаскина и, шатаясь, выстаивал
долгий час монастырской полунощницы.
Катерина Львовна хочет припомнить
молитву и шевелит губами, а губы ее шепчут: «как мы с тобой погуливали, осенние
долги ночи просиживали, лютой смертью с бела света людей спроваживали».
Со словами: «Отче наш» — пал он на колена, в трогательном благоговении повторял
молитву за солдатом, читавшим ее в ближайшем от него полку, и с словами: «Остави нам
долги наша» — горько зарыдал.
Молитвы ее были об одном и том же, подать ей свыше силы принесть
долгу свою жертву.
И страсть ее побеждала целомудренного попа. Под
долгие стоны осенней ночи, под звуки безумных речей, когда сама вечно лгущая жизнь словно обнажала свои темные таинственные недра, — в его помраченном сознании мелькала, как зарница, чудовищная мысль: о каком-то чудесном воскресении, о какой-то далекой и чудесной возможности. И на бешеную страсть попадьи он, целомудренный и стыдливый, отвечал такою же бешеной страстью, в которой было все: и светлая надежда, и
молитва, и безмерное отчаяние великого преступника.
«Что это он мечется, как злой дух?» — с неудовольствием подумал о. Василий, становясь на
долгую коленопреклоненную
молитву.
Слова безумья или ослепленья!
Я ненавижу вас… но
долг велит
Вам указать убежище
молитвы…
Барабанный бой.
А когда солнце, обещая
долгий, непобедимый зной, стало припекать землю, всё живое, что ночью двигалось и издавало звуки, погрузилось в полусон. Старик и Санька со своими герлыгами стояли у противоположных краев отары, стояли не шевелясь, как факиры на
молитве, и сосредоточенно думали. Они уже не замечали друг друга, и каждый из них жил своей собственной жизнью. Овцы тоже думали…
Раз, поздним вечером, ранней весною, звякнуло железное кольцо калитки у дома Евпраксии Михайловны. Тихим, слабым, чуть слышным голосом кто-то сотворил Иисусову
молитву. Привратник отдал обычный «аминь» и отпер калитку. Вошел древний старец высокого роста. Преклонные лета,
долгие подвиги сгорбили стан его; пожелтевшие волоса неровными всклоченными прядями висели из-под шапочки. На старце дырявая лопатинка, на ногах протоптанные корцовые лапти; за плечами невеликий пещур.
Отец Алексей, не ответив ему ни слова, стал громко читать
молитву Господню. При словах «и остави нам
долги наши, яко же и мы оставляем должником нашим» из груди упавшего ниц Синявина послышались глухие рыдания.
Темою разговора была только что произнесенная отцом Алексеем проповедь на тезисы
молитвы Господней: «И остави нам
долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим».
После
долгих колебаний, сомнений и
молитв, княжна Марья передала письмо отцу. На другой день старый князь сказал ей спокойно...